От выгорания отдых не поможет. Нужно менять отношение к миру

От выгорания сейчас лечатся корпоративными ретритами, практиками осознанности или, в крайнем случае, сменой работы. Есть специальные тесты, позволяющие распознать это состояние, и инструкции — что делать, если оно настигло. Но немецкий социолог Хартмут Роза убежден: все это лишь борьба с симптомами. Настоящая причина глубже. Профессор Йенского университета, автор книг «Ускорение» и «Резонанс», переведенных на многие языки, уже два десятилетия исследует феномен ускорения жизни и его связь с эпидемией выгорания. Его диагноз: мы выгораем не от перегрузки или стресса, а от навязчивых попыток подчинить себе каждое мгновение жизни, которая по определению неподвластна контролю. Мы пересказали основные идеи из его работ, о которых он говорил в недавнем интервью.

Почему раньше люди не выгорали

Со времен Гомера, когда огонь стал метафорой сильных чувств, персонажи мировой литературы — от Ахиллеса до Квазимодо — сгорали от страсти, стыда, гнева или отчаяния. Сегодня мы горим в основном на работе. И так массово, что в 2019 году ВОЗ включила «профессиональный синдром выгорания» в Международную классификацию болезней. Его признаки: хроническое истощение, эмоциональное отчуждение от работы, резкое падение продуктивности. Причины варьируются в диапазоне от постоянного стресса до невозможности удержать баланс между работой и жизнью. Но в конечном счете все сводится к чрезмерной нагрузке, которая доводит до полного истощения — физического и ментального.

И тут, по словам Хартмута Розы, кроется парадокс. Еще никогда в истории люди не работали так мало, как сейчас. По крайней мере — в развитых странах, где выгорание стало настоящей эпидемией. В XIX веке фабричный рабочий стоял у станка по 12–14 часов в день. В начале XX века конторский служащий корпел по 10–12 часов над бухгалтерскими книгами, часто тоже стоя. Женщины в послевоенной Европе днем шили на фабриках или дежурили в больницах, вечером стирали и растили детей. Они уставали, выбивались из сил, падали с ног. Но не выгорали.

Почему же именно сейчас, когда мы фактически трудимся меньше, выгорание стало массовым?

Подсказку дает история самого термина. В 1974 году его предложил американский психиатр Герберт Фрейденбергер для описания феномена, который он наблюдал, работая в бесплатной клинике для наркозависимых в Нью-Йорке. Поток пациентов не иссякал: одни и те же люди возвращались снова и снова с теми же проблемами. И от этого бесконечного дежавю даже самые преданные делу врачи как будто угасали — теряли мотивацию и интерес к работе, становились равнодушными и циничными. 

То, что поначалу проявлялось только у врачей и соцработников, вскоре стало общим трендом. Роза объясняет: у послевоенного поколения был обозримый горизонт целей. Разобрать завалы, построить дом, наладить быт. У труда был конец, у усилий — результат. Но чем сложнее становились экономика и социальные системы, тем больше рушилась эта логика. Люди становились винтиками в машине без выключателя. От них ждали не завершения, а постоянного совершенствования. Концепция законченного дела уступила место модели бесконечной оптимизации: решать одни и те же задачи снова и снова — только чуть быстрее, чуть лучше, чуть продуктивнее. 

Постепенно принцип бесконечной оптимизации распространился и на повседневность. Вчера вы вставали в шесть, сегодня ставите будильник на полшестого, чтобы выйти на пробежку чуть раньше и пробежать чуть больше. Сама пробежка часто нужна не ради удовольствия, а чтобы лучше спать, «зарядиться энергией» и больше успевать на работе. Работа — чтобы позволить себе отпуск. Отпуск — чтобы восстановить силы и снова работать. Каждое действие становится подготовкой следующего действия, каждое усилие оправдывается следующим усилием. И так до бесконечности. 

Мы как будто день за днем ведем ремонт: обновляем спальню, расширяем кухню, устанавливаем новую технику, все лучше приспосабливаем дом к жизни. Но так и не начинаем в нем жить.

В греческом мифе Данаиды, дочери царя Даная, в наказание были обречены вечно наполнять водой бочку без дна. Мы воспроизводим эту кару по собственной воле. «Формально мы свободны, — говорит Роза. — Но почти каждое свое действие объясняем словами: „Я должен“».  И в какой-то момент человек осознает: его усилия ведут не к результату, а лишь к очередному повторению. Это бесконечная карусель, с которой нельзя сойти. Тогда и наступает выгорание.

Иллюзия ускорения времени

Что заставляет нас бежать по кругу? Амбиции, жажда успеха? Хартмут Роза уверен: нами движет страх. Он называет это «феноменом скользкого склона». Представьте крутой подъем, покрытый жидкой глиной. Когда вы  идете по нему вверх, склон как будто движется навстречу. Чтобы удержаться на месте, приходится бежать со всех ног. И делать это заставляет не жажда успеха, а страх поскользнуться, скатиться вниз, выпасть из жизни. 

Эта тенденция отчетливо обозначилась в 1990-е, когда в повседневную жизнь начали все больше проникать новые информационные технологии. Тогда же и выгорание стало превращаться в массовую проблему. По идее мобильная связь, а потом и интернет должны были подарить нам больше свободного времени. Но произошло обратное: то же время оказалось заполнено еще большим числом задач.

Если раньше мы отвечали за день на одно бумажное письмо, то теперь — на сорок одно электронное. Появление каждого нового цифрового инструмента — от соцсетей до мессенджеров — означало новую обязанность, новое «я должен».

Вместо того чтобы дать нам больше времени, технологии создали иллюзию ускорения самого времени. Нам кажется, что мы должны двигаться и действовать все быстрее и быстрее, чтобы все успеть. Но чем быстрее мы живем, тем меньше успеваем переживать. «Если у меня постоянно цейтнот, я не дам никакому закату себя заворожить, потому что иначе опоздаю на поезд», — говорит Роза.

В поисках резонанса

Почему бы просто не замедлиться? Сегодня для этого есть целая инфраструктура: ретриты с дыхательными практиками и йогой, медитацией и цифровым детоксом. Все это действительно может помочь: восстановить силы, вернуть вкус к жизни. Но в случае выгорания такие методы действуют лишь как симптоматическое лечение, а не устраняют причину, считает Роза. 

Во-первых, замедлиться навсегда невозможно — это по определению полумера. Ретрит, длинные выходные, несколько свободных часов в расписании могут принести лишь временное облегчение.

Во-вторых, далеко не везде можно просто сбавить темп. «Медленный врач скорой помощи, медленный интернет или медленные американские горки не сделают жизнь лучше», — иронизирует немецкий социолог. 

И наконец, физическое замедление попросту ни к чему. Ведь ощущение ускорения — иллюзия. Прогресс не сжимает время: и сто лет назад, и сейчас в сутках все те же двадцать четыре часа. «Когда люди мечтают о замедлении, они на самом деле хотят изменить восприятие реальности, иначе чувствовать себя в мире».

Настоящая работа с выгоранием начинается с понимания: мир нельзя воспринимать просто как ресурс, а мгновения жизни — как опции, которые нужно во что бы то ни стало использовать. 

Роза приводит такой пример: «Я долго отказывался подписываться на Spotify, но в итоге сдался и теперь когда угодно могу послушать практически любую музыку. Но это не обогащает мой музыкальный опыт. Наоборот, стоит мне запустить одну песню, как я сразу ловлю себя на мысли: а может стоит переключиться на другую, вдруг она будет лучше. В итоге я быстро утомляюсь и чаще всего вообще не помню, что слушал. Я безмерно расширил свой музыкальный ресурс, но перестал чувствовать музыку по-настоящему. Так и полноценная жизнь зависит не от количества доступных опций, а от того, есть ли у вас живая связь с миром».

Эту связь Хартмут Роза называет резонансом. Для иллюстрации этой идеи он приводит такой пример: если запустить два метронома, стоящих рядом на подвижной поверхности, вскоре они начинают тикать в такт — один как будто подхватывает ритм другого. «Так и резонанс — это момент, когда между человеком и реальностью, будь то другой человек, явление или процесс, возникает созвучие». 

Роза выделяет три «оси резонанса»: горизонтальную — созвучие между людьми (дружба, любовь, семья, общество); диагональную — резонанс с вещами и работой; вертикальную — резонанс с «большими явлениями»: природой, искусством, историей, религией. 

У резонансного опыта, который наполняет жизнь смыслом и дает ощущение удовлетворенности, есть три четких признака. Первый: вы замечаете сигнал, исходящий от мира, и ощущаете эмоциональный отклик, как будто это призыв, обращенный лично к вам. Второй: вы отвечаете на этот призыв, раскрываетесь, идете на контакт. И третий: благодаря этому контакту происходит взаимная трансформация — меняетесь вы и меняется мир.

«Чтобы не страдать от выгорания, нам нужны не паузы на выходных или в отпуске, а наполненная резонансом повседневность. Не правильный баланс жизни и работы, а осознание того, что работа — это тоже жизнь, в которой есть моменты, когда мир обращается к нам», — говорит Роза. 

Первое условие резонанса — это «бескорыстно выделенное время, без расчета на то, чтобы стать быстрее, выше, сильнее». «В этом случае сегодняшний закат становится не одним из многих, а неповторимым. Книга, которую вы раскрываете зимним вечером в кресле — самой интересной. А человек, с которым сейчас говорите, — единственным». 

Но даже при этом резонанс не гарантирован. «В какой-то день вы можете с полным настроем слушать любимую музыку и ничего не почувствовать». Резонанс нельзя стимулировать или вызвать никакими сознательными усилиями: ни ретритом, ни медитацией, ни специальным замедлением жизни, будь то медленная ходьба или медленное пережевывание пищи. «Это как сон для страдающего бессонницей: чем больше стараешься, тем меньше шансов уснуть». Можно лишь убрать препятствия, которые мешают уловить призыв мира. Главное из них — стремление к контролю. 

Этому посвящена самая свежая книга Розы — «Неподконтрольность». Ее главный тезис: чтобы справиться со страхом, который порождает иллюзия ускорения времени, мы стремимся взять мир под контроль — сделать его предсказуемым и управляемым.  И страх ненадолго отступает. Но вместе с ним уходит и жизнь: мир перестает звучать — больше не вызывает у нас резонанс. Рабочий проект, футбольный матч, отношения — все живое «умирает», когда исчезает элемент непредсказуемости и неподконтрольности. «Что может быть скучнее любви по расписанию? Или путешествия без сюрпризов?»

Выгорание — это, по сути, тоска по неподконтрольности, по настоящему резонансу с миром, говорит Хартмут Роза. Как утолить эту тоску? Любые конкретные алгоритмы с его точки зрения лишь возвращают нас к идее контроля. Но для ориентира у него  есть направляющая метафора, с которой он начинает свою книгу о прекрасной «Неподконтрольности» мира:

«Помните, как впервые в жизни ребенком — поздней осенью или зимой — увидели снегопад? Как будто внезапно открылось окно в иную реальность. Что-то эфемерное и драгоценное опускалось на мир, не в ответ на ваши усилия, а само собой, как нежданный подарок, и преображало все вокруг. Этот снегопад и был воплощением неподконтрольности в чистом виде. Нечто, что нельзя организовать, вызвать, запланировать и даже точно предсказать. Нечто, чем невозможно завладеть. Ведь в руках снег тает и утекает сквозь пальцы, в доме превращается в пару грязных луж на полу, а в морозилке перестает быть настоящим».