Доктор Мэтт Каберлейн и таблетки от старости

В 2024 году рынок инвестиций в компании, связанные с долголетием, вырос вдвое — до $8,5 млрд. А издание Financial Times называет longevity новым buzzword — модным словом, которое бренды и медиа используют порой без особой смысловой нагрузки. Продление здорового периода жизни (или healthspan) — это тренд и среди врачей, и ученых, которые предлагают для этого внедрять новые привычки, сдавать разнообразные анализы, принимать добавки и препараты и пользоваться новыми гаджетами. 

Мы уже поняли, что нужно сбалансированно питаться, регулярно заниматься спортом или просто поддерживать физическую активность и отслеживать риски сердечно-сосудистых заболеваний и рака, но вот консенсуса по «‎продвинутым» практикам пока нет. Например, в своей книге Outline врач и биохакер Питер Аттиа рассказывает о рапамицине как потенциальном средстве от старения. Это вещество выделили из бактерий в 70-х, и сейчас используют как противоопухолевое средство и иммуносупрессант при пересадке органов. Хоть многие эксперты рассматривают рапамицин как способ продлить жизнь, FDA — администрация по контролю за продуктами и лекарствами США — не одобрила его для этих целей. 

Чтобы разобраться, можно ли принимать рапамицин и другие препараты без показаний, какие биомаркеры нужно отслеживать и какие открытия в области longevity нас ждут в будущем, мы поговорили с одним из главных экспертов в этой области доктором Мэттом Каберлейном. Мэтту 54 года, он CEO компании Optispan, которая занимается персональным продлением жизни, профессор в Университете Вашингтона и сооснователь проекта Dog Aging, который изучает биологию старения у собак. Как ученый, Каберлейн больше всего занимался сигнальными путями белка mTOR, которые регулируют обмен веществ и процессы старения в клетках. Он исследовал, как рапамицин снижает активность mTOR и замедляет возрастные изменения. 

75 добавок в день — плохая идея 

— Представим, что кто-то уже хорошо выполняет «базу» — занимается спортом, питается сбалансированно, достаточно спит и поддерживает социальные связи. Но он хочет пойти дальше и максимально оптимизировать здоровье. Что, на ваш взгляд, следует регулярно контролировать? 

— Не углубляясь в технические детали, я бы сказал, что после 40, 50 или 60 лет комплексный анализ крови становится жизненно важным. Это один из важнейших инструментов для мониторинга и оптимизации здоровья. Вот что в него должно входить, разбитое по категориям.

Кроме анализа крови нужны визуализация, скрининг и носимые устройства. Например, стоит рассмотреть периодический мульти-раковый скрининг вместе со стандартными, например, колоноскопией. 

МРТ всего тела полезна для некоторых — она помогает выявить ранние опухоли или сосудистые проблемы, но подходит не всем. Есть риски: тревожность и ложноположительные результаты, поэтому решение должно быть совместным с врачом. Есть и продвинутые кардиологические обследования: компьютерная томография коронарных артерий (CCTA) с ИИ-анализом (например, Cleerly) позволяет выявлять кальцифицированные и мягкие бляшки — уникальный способ обнаружения заболеваний сердца от ранней до поздней стадии. 

Носимые устройства отлично подходят для отслеживания качества сна, уровня активности и VO2 max (примерно или по тесту), а также силы, гибкости и устойчивости — это особенно важно людям в возрасте. Также мы используем непрерывные мониторы глюкозы (CGM). Они полезны как для обучения, так и для изменения поведения, но требуют правильной интерпретации и рекомендаций. 

— Есть ли БАДы, которые стоит рассмотреть? 

 — Это очень индивидуально — что подходит именно вам, зависит от вашего здоровья. В целом, если есть дефициты, логично принимать витамин D, омега-3, B12 или магний. Креатин — одна из немногих добавок с хорошими данными по долгосрочной безопасности и эффективности — я принимаю его и рекомендую многим. Мультивитамины могут служить «страховкой», но в остальном я достаточно консервативен. 

 — Эксперт по долголетию Питер Диамандис, например, говорит, что принимает 75 таблеток в день, чтобы продлить жизнь. Как вы относитесь к такому подходу? 

 — Я считаю, что это плохая идея. Нет убедительных данных, что 75 разных добавок или лекарств полезны для здоровых людей. Это просто слишком много. Если вы принимаете больше пяти — и тем более более десяти — добавок, это может быть контрпродуктивно. Почему? Накопление примесей. Чем больше таблеток — тем больше неизвестных. Непредсказуемые взаимодействия. Эффекты сочетания биологически активных веществ трудно предсказать, они могут даже нейтрализовать друг друга. 

— А на какие лекарства можно обратить внимание? 

— Опять же, это индивидуально, но некоторые варианты заслуживают внимания при правильном подходе. 

— Каков ваш собственный подход? Что вы рекомендуете людям 30–50 лет? 

— Все сводится к основам: образу жизни, регулярной диагностике, некоторым лекарствам и правильному майндсету. Вот мои несколько принципов. 

Ни один препарат от старения не одобрен FDA 

— Вы провели большую работу по изучению пути mTOR, который теперь рассматривают как центральный механизм клеточного старения. Рапамицин остается самым мощным из соединений, которые ослабляют его активность — и все же он не одобрен FDA (администрация по контролю за продуктами и лекарствами США) для продления жизни и все еще недостаточно изучен на людях. Как вы считаете, разумно ли применять рапамицин без показаний для увеличения продолжительности жизни у здоровых людей? 

 — Хотя верно, что рапамицин не одобрен FDA для применения при старении, важно понимать, что ничто не одобрено FDA для лечения старения. И это не относится конкретно к рапамицину, это скорее отражает то, что сейчас не существует процедуры для одобрения препаратов от старения. Система попросту не готова к этому. 

И да, я думаю, это разумно, но важно сохранять реалистичный взгляд. До сих пор остается много неопределенности в том, может ли рапамицин действительно увеличить продолжительность жизни человека. Что мы знаем: он — наиболее надежный и воспроизводимый препарат для продления жизни и здоровья у лабораторных животных. Есть и некоторые предварительные данные на людях, показывающие улучшение отдельных аспектов здоровья у определенной группы. 

Поэтому решение об использовании рапамицина сводится к рациональному анализу «риск–польза». По рискам: доступные данные показывают, что побочные эффекты при off-label применении минимальны. Единственный статистически значимый побочный эффект — язвочки во рту, встречающиеся примерно у 15% пользователей. По возможной пользе: она выглядит весьма убедительной — особенно для людей с повышенным уровнем хронического воспаления. Для них рапамицин может дать ощутимую пользу, возможно, замедлив старение. Поэтому да, я думаю, это разумно, но решение индивидуально и должно приниматься под медицинским контролем. 

— А можно ли комбинировать рапамицин с другими соединениями (например, метформином) — будет ли это еще эффективнее? 

 — Возможно. У мышей комбинация с метформином или акарбозой показала небольшое — подчеркиваю, небольшое — дополнительное преимущество. Поэтому это может иметь смысл, хотя данных пока мало. При этом я лично не являюсь сторонником применения метформина у людей без диабета или метаболических заболеваний и вряд ли стал бы сочетать его с рапамицином. Но другой препарат — ингибитор SGLT2, например, канаглифлозин — может быть более логичной комбинацией с механистической точки зрения. 

— А почему, на ваш взгляд, у нас все еще так мало действительно эффективных фармакологических средств для продления жизни? 

 — Причин несколько. Во-первых, хотя у нас и появляется все больше средств, работающих на животных, сама область десятилетиями была катастрофически недофинансирована. Без ресурсов трудно двигаться вперед.

Что касается человека — дело не столько в отсутствии эффективных средств, сколько в том, что у нас пока нет одобренных препаратов. Многие вещества в разработке могут быть эффективными, но пока не проведены долгосрочные клинические исследования, подтверждающие их пользу для здоровья. 

— Чего тогда стоит ждать от ингибиторов mTOR в ближайшие 5–10 лет? 

— Я ожидаю появления все большего массива данных об off-label применении рапамицина у людей. Мое предположение — хотя, конечно, я и не уверен на сто процентов — мы обнаружим пользу рапамицина при ряде возраст-ассоциированных состояний. Это приведет к росту его off-label применения.

Также, вероятно, фармкомпании будут разрабатывать новые, защищенные патентами версии рапамицина. Надеюсь, это приведет к крупным клиническим испытаниям — и самого рапамицина, и его производных — что приблизит нас к одобренным показаниям FDA и более широкому использованию его в будущем. 

Персонализированная медицина на основе биомаркеров крови — это почти реальность 

— Новые терапии, диагностические инструменты, эпигенетические часы и молекулярные открытия в исследованиях старения появляются очень быстро. С вашей точки зрения, какие направления сейчас важнее всего? 

 — Я бы сказал, что действительно наблюдается ускорение — особенно в разработке новых терапий и улучшении биологических часов. Тем не менее, я не назвал бы это «невероятным» прогрессом. Как уже говорил, область по-прежнему серьезно недофинансирована, что ограничивает темпы инноваций. За последние пару лет мы сделали значимые шаги, но при лучшем распределении ресурсов прогресс мог бы быть гораздо быстрее. 

В науке сложно предсказать, какие именно вмешательства или области биологии старения окажутся наиболее значимыми. Но продолжение разработки технологий клеточного перепрограммирования выглядит особенно перспективно. Думаю, мы увидим первые терапии на основе этих исследований в течение 5–10 лет. Конечно, будут трудности, и неясно, превзойдут ли они уже известные средства, такие как рапамицин, — но потенциал впечатляет. 

Я также очень оптимистично смотрю на развитие биомаркеров — особенно клинически значимых. Не только эпигенетические часы, но и биомаркеры, которые можно отслеживать с помощью стандартных или расширенных анализов крови. Их развитие и широкое внедрение, особенно в сочетании с ИИ, позволит гораздо более точно персонализировать стратегии здоровья. 

Ожидаю, что в ближайшие годы в наши устройства будут встроены «агенты здоровья», которые будут собирать данные из разных источников и давать персонализированные рекомендации. Это уже почти реальность. 

Еще одно направление с хорошей динамикой — политика и регулирование, особенно в FDA. Идет все больше разговоров о возможности проведения клинических испытаний геронаучных вмешательств — препаратов, нацеленных на биологию старения. Я прогнозирую, что мы увидим первый одобренный FDA препарат в области науки о старении в ближайший год-два. Скорее всего, это будет условное одобрение, и, возможно, первым его получат для применения у животных-компаньонов, например собак. Но даже так это станет важной вехой — первым случаем одобрения препарата специально для продления жизни. 

— Включаете ли вы сенолитики и новые поколения часов старения в число наиболее перспективных областей? 

— Определенно. Сенолитики имеют большой потенциал, хотя становится все очевиднее, что понятие «сенесцентная клетка» сложнее, чем считалось раньше. Существует несколько типов таких клеток, и пока непонятно, возможно ли будет эффективно удалять их все. Тем не менее, стратегии, которые уменьшают последствия клеточного старения и хронического воспаления, очень перспективны. Рапамицин относится к этой категории, как и, например, ингибирование IL-11. 

Что касается часов старения, меня особенно вдохновляет новое поколение часов на основе клинических биомаркеров — например, показателей крови, которые можно получить почти в любой лаборатории. На данном этапе я считаю их более полезными, чем эпигенетические часы, потому что получить данные об эпигенетических изменениях в ДНК гораздо сложнее, чем узнать уровень того или иного вещества в крови. Клинические же биомаркеры мы хорошо понимаем и можем целенаправленно изменять в сторону, ассоциированную с уменьшением риска смерти или возрастных заболеваний. В этом смысле, пока что, они более практичны, и будут становиться еще лучше. Мы в Optispan планируем активно использовать их в наших программах.